lixodeev.ru

Поле Брани Глава 9

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

 

Глава девятая

ГАЗЕТА «ИЗВЕСТИЯ»

I

       В праздничном номере «Известий» на седьмое ноября тридцать четвертого года шел подвал Карла Радека «Разговор Николо Макиавелли с Ж. Ж. Руссо о демократии и диктатуре».
       В фельетоне этом Карл Радек рассказывал, как он заработался допоздна, а на столе находились томики Руссо и Макиавелли. Рядом сидел пудель Радека Черт. Радек как бы уснул, а томики как бы разговорились.
       - Почему пудель?- спросил Бухарин.- Это Мефистофель? Вы теперь Фауст? А где же ваша Джульетта?
       Радек посмеивался:
       - Читайте, читайте… Теперь у меня пудель… Я теперь Фауст по стечению обстоятельств…
       Над подвалом помещались большие круглые медальоны – слева Маркс и Энгельс, справа – Владимир Ильич и Коба. Рисунки сделаны были точками. При разгоряченном воображении в точках этих можно было отыскать контуры, намеки, буквы, порочащие изображенных лиц.
       Мистика уже застилала сознание, горячила бдительность, торопила обнаруживать происки врагов Советской власти. Недаром школьники сообщали во вновь образованный Комиссариат внутренних дел, что на школьных тетрадках, на штриховом портрете товарища Сталина, а именно от носа до усов, явно читаются две буквы – МК, что означает «могила коммунизма».
       - Это анекдот,- сказал Бухарин.
       Радек пожал плечами:
       - Почему? Очень может быть…
       Бухарин опасливо посмотрел на медальоны:
       - А здесь ничего не найдут? В этих точках можно запутаться… Ваши фельетоны лишены фантазии! Слабо, Карл, банально. Привиделось во сне!.. «Лампочка Ильича пошаливала, более подмигивала одним глазом, чем светила…» Это что – намек?
       - Писатель,- наставительно сказал Карл Радек,- должен цеплять все предметы, среди которых находится.
       - В данном случае вы зацепили электрификацию?
       - Слушайте, Николай Иванович! Вы становитесь трусливой бабой! Если мысль загнали в конуру, так она должна хотя бы огрызаться, как уважающая себя собака! Я же не цепляю весь коммунизм, а только одну электрификацию! И совсем не трогаю Советскую власть…
       Бухарин читал:
       «За столом сидел Макиавелли, одетый в тот праздничный плащ, который надевал, когда в ночной тишине садился за стол, чтобы писать свои рассуждения о Государстве по канве римской истории Тита Ливия, рассуждения, которые вызывали восхищение Карла Маркса».
       Сразу было видно, что Макиавелли главнее Руссо. Руссо как бы оправдывался перед рассудительным флорентийцем. Он как бы просил прощения у Макиавелли:
       «Я же писал, что «все убийства, отравления, грабежи и даже казни преступников надо записать за счет введения частной собственности, таким образом, за счет буржуазного общества! Я тогда не видел другого выхода из положения, кроме воспитания человека, надеясь, что когда хорошим общественным воспитанием будет создан человек, помнящий, что «каждый должен себя считать не единицей, а частью целого», то новый человек сумеет побороть пороки буржуазной цивилизации, которая рождает преступления. Моя ошибка в том, что я в отличие от вас, дорогой Макиавелли, боялся революции и хотел феодалов исправить воспитанием. Но вряд ли буржуазная революция могла вообще создать хорошее человечество. Она создала временный моральный подъем, геройство народных масс, но, когда перестала выравнивать имущественные противоречия гильотиной, когда создала буржуазное общество,- тогда вступила в свои права частная собственность и детищем, выращенным революцией, оказался кулак и спекулянт. Вы можете все это прочесть у Бальзака…»
       - Ловко!- поднял голову Бухарин.- Я думаю, в учебнике по диамату Митина это расписано лучше, чем у Бальзака! Ловко! Особенно хорошо про феодалов и кулаков! Типичный стиль Жан Жака Руссо!
       Карл Радек сопнул пустой трубкой:
       - Читайте дальше! Макиавелли придерживается вашего мнения!
       И действительно, суровый флорентиец посмеивался над подучившимся Жан Жаком:
       «Смотрите, как ему пошла впрок проработка марксистами! Все его упрекали в метафорическом мышлении, в отсутствии исторического подхода, а тут он говорит прямо по учебнику диамата Митина! Но скажите, дорогой Руссо, как же вы тогда объясняете существование диктатуры в СССР? Отвечайте хорошо, а то вам туго придется, как несчастному Вергилию, которого в предисловии к его «Буколикам» критик из издательства «Академия» чуть ли не упрекает за то, что он не воспевал колхозов. С дрожью думаю о том предисловии, которым снабдит вас «Академия».
       Карл Радек цеплял предметы. Издательством «Академия» ведал Каменев, бывший соратник Ленина, бывший член Политбюро, бывший оппозиционер, бывший, бывший, бывший…
       А Руссо в фельетоне Карла Радека отвечал Макиавелли:
       «Вас, славящегося историческим подходом, вас, у которого есть элементы учения о классах, вас, который в «Тите Ливии» хвалит роль классовой борьбы, не боясь даже разрушительного влияния гражданской войны, вас-то надо обвинить в отсутствии исторического подхода. Вы сбиваетесь просто на путь ублюдков либерализма, которые перед лицом Великой Октябрьской революции не знают ничего лучшего, как жонглировать понятиями «свобода» и «диктатура», противопоставляя их друг другу. Вы просто уподобились какому-нибудь Бертрану Расселю или Уэллсу. Советский Союз окружен странами, в которых частная собственность вызвала рабские чувства даже у части пролетариата… Советская власть добывает из-под грязной коры общественные инстинкты масс… Диктатура пролетариата необходима для защиты страны от империалистических врагов, для подавления остатков собственнических классов, для переделки человека-зверя, человека-рвача в человека общественного. Именно в этой борьбе диктатура пролетариата будит в народных массах лучшие их инстинкты и чувства, создает новые мысли, создает нового человека!»
       Бухарин не выдержал, всплеснул руками:
       - Это у вас так разговаривает Жан Жак Руссо?!
       - Я же вам сказал, что его поднатаскал Митин! Видите, там у меня Макиавелли опасается, что после такого приближения Жан Жака Руссо к генеральной линии нашей партии Каменев не станет издавать Макиавелли. Надо цеплять предметы! Впрочем, я успокоил великого флорентийца. Читайте дальше.
       Бухарин читал:
       «Л. Б. Каменев, наверно, издаст вашу флорентийскую историю и Тита Ливия… Я надеюсь, что даже Военгиз вас издаст на лучшей бумаге и в лучшем переводе, чем издал Клаузевица, и снабдит предисловием, чтобы читатель не проработал вас за то, что вы отстали на 500 лет».
       - Я успокоил его,- веселился Карл Радек.
       И действительно, Макиавелли спрашивал у Руссо:
       «Как же вы можете теперь защищать ваше мнение, что человек добр,- посмотрите только, что делается вокруг! Вы ведь читаете газеты! Сколько клеветали на меня за то, что в «Князе» я только описал то, что делали власть имущие. Но я не придумывал для бедных людей пыток, как делают это теперь мастера сих дел в некоторых царствах, в некоторых государствах. Прочтите в моих сочинениях, как просто и учтиво расправлялся Цезарь Борджиа со своими врагами…»
       Бухарин рассмеялся:
       - Просто и учтиво! Вы, кажется, недавно вернулись из ссылки?
       - Читайте дальше!- крикнул Карл Радек и ткнул черенком трубки в оттиск:
       «Я только объяснял его поступки, не восхваляя их с парламентской трибуны. Да вы должны признать, не вы, а я был прав, говоря, что человек зол и что из этого должен исходить законодатель».
       - Превосходно!- крикнул Бухарин.- Цезарь Борджиа будет в восторге! Человек зол, и поэтому надо с ним расправляться! Какой человек зол? Тот, кто подавляет, или тот, кого подавляют?
       Карл Радек сопнул угасшей трубкой:
       - В этом и состоит мудрость правителя, чтобы подавлять злых от имени добрых…
       - Этого у Макиавелли нет!
       - Нет – так должно быть… Кто зол? Вредители, уклонисты, оппортунисты! Это вам скажет первый попавшийся на улице добрый человек. Он – этот добрый человек – большая скотина! Он верит не глазам, а ушам. Он мистик! Он жаждет чуда. И дураком будет тот Цезарь, который вздумает исходить не из этого! Демократические иллюзии Руссо смешны и наивны! Но я пожалел его. Читайте!
       Бухарин читал:
       «Вы, господин Руссо, полны демократических иллюзий, но вы ближе к народу, чем энциклопедисты. Современная буржуазия считает вас мертвым псом. Мы же видим в вас великого предшественника Французской революции».
       - Спасибо вам от имени мертвого пса,- сказал Бухарин,- ловко вы его оживили. Тем более он никогда не умирал…
       - Это вам кажется, что он никогда не умирал! Читайте дальше!
       Бухарин читал:
       «Вы же, Макиавелли,- первый, кто заложил основы учения о буржуазном государстве, о диктатуре, как переходе от феодализма к капитализму…»
       - Ловко!
       - Читайте дальше!
       «Мы, дети Октябрьской революции, понимаем вас во всем вашем величии, несмотря на то, что время наложило на вас глубокий отпечаток и что демократическая диктатура глубоко отличается от диктатуры революционной буржуазии… Ваши хулители для нас лжецы и лицемеры. Ибо мы помним, как вы призывали к истреблению феодальных честолюбивых тунеядцев. Ваш призыв к их истреблению жив, и поэтому вы живы. Наш пролетариат, окруженный врагами, может еще у вас учиться, как объединять политику льва и лисицы, и он, наверно, с одушевлением, относя их к своему социалистическому отечеству, прочтет ваши слова: «Когда речь идет о спасении родины, должны быть отброшены все соображения о том, что справедливо и что несправедливо, и что милосердно и что жестоко, что похвально и что позорно. Нужно забыть обо всем и действовать лишь так, чтобы было спасено ее существование и осталась неприкосновенна ее свобода».
       - Молодец Макиавелли,- поднял голову Бухарин,- а вы – молодец в квадрате… Родина!.. Действительно… Все делается ради спасения родины и, главным образом, ее свободы… Н-да-с… Варя!
Вошла Варвара Кошкарева.
       - Варя, скажите в цинкографии, чтобы немножко протравили медальоны… Темноват Цезарь Борджиа…

 

II

       Двадцать четвертого ноября Бухарин поместил в своих «Известиях» подвал «VII Всероссийский и VII Всесоюзный съезды Советов. Историческая параллель».
       Он сопоставлял год гражданской войны с нынешним годом – годом съезда победителей.
       «Отчаянные битвы на фронте. На юге суровый Сталин, неустанный, бесстрашный, железный. Он мало говорит и мало пишет. Но каждое слово и каждая мысль взвешены и вызрели, точно золотое полновесное зерно. Кровь, храбрость, мудрость, железо коммунистических рядов.
       Каким чуждым и жалким кажется хриплое * выступление Мартова, его нападки на террор, на Чека, на отсутствие свобод, на нарушение конституции и несозыв ЦИКа. ЦИК был на фронте, кричат ему. А Ленин ядовито: «Вы хотите выполнения конституции? Очень хорошо. Давайте выполнять параграф об изгнании тех, кто вредит революции!»
       Прошло пятнадцать лет.
       «Идем по Москве. Где Охотный? Это не Нью-Йорк? Нет, это дело спорых рук строителей. Это не окопы против заговорщиков? Помилуйте, это строится первоклассное метро! А где же малые заводы с искалеченной техникой? Их сменили гиганты «АМО», «Динамо», «Шарикоподшипник». А воровские заставы, а Дорогомилово? Совсем новые города. Не перенеслись ли мы через столетие? Нет, прошло 15 лет. А за эти пятнадцать лет мы шагнули шагом гигантов».        «Капитализму крышка. Из-под него вынуты все столбы, ему неоткуда возрождаться, на нем лежит могильная плита, и не помогут ему судорожные усилия его последышей».
       «Бои идут повсюду: против остатков кулачества, против стяжательства и эгоизма, против самодурства бюрократов, против бескультурья, против косной матери природы».
       «Это трудовое кипение, эти битвы разве не отражались на съезде, гремевшем от бури аплодисментов по адресу Сталина, живого воплощения самого процесса трансформации героики гражданской войны в героику социалистического строительства?»
       «К VII Всесоюзному съезду Советов страна идет с развернутыми боевыми знаменами. Это выросшие, оснащенные пролетарские армии, сомкнутые с многомиллионной силой крестьянских масс. Это громадные армии пролетарской интеллигенции, совершенно нового слоя квалифицированных работников социализма, его техников и инженеров, его ученых и педагогов, его агрономов и философов, его изобретателей и организаторов. В лютые морозы эти люди стоят на вахте. Они работают по колено в холодной воде. Они совершают чудеса храбрости под землей и под водой… Они ставят на карту свои жизни, и им глубоко чужд разлагающий комнатно-мещанский дух, дух животной сытости и самодовольства. Отдельные храбрецы гибнут физически, но имена их становятся священны».
       Бухарин завершал чеканной латынью:
       «Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango».
       И переводил ее:
       «Зову живых. Оплакиваю мертвых. Крушу молнии».
       Потому что пока еще не все читатели «Известий» умели по-латыни…

Не нужно ни гимнов, ни слез мертвецам,
Отдайте им лучший почет:
Шагайте без страха по мертвым телам,
Несите их знамя вперед!

       Шел пленум, на котором было решено отменить карточную систему, сопровождавшую коллективизацию и индустриализацию вот уже пять лет.
       Тридцатого ноября «Известия» напечатали доклад тов. В. М. Молотова на Пленуме ЦК ВКП(б) 25 ноября с. г. об отмене карточной системы по хлебу.
       Известинцы кинулись было на заводы и в колхозы, где планировались митинги, на которых с большим политическим подъемом трудящиеся должны были поддержать историческое решение партии.
       Но все обернулось иначе.

       В воскресенье второго декабря – правительственное сообщение: «1 декабря в 16 час. 30 мин. в Ленинграде от руки убийцы – врага Советской власти погиб Киров».
       От предательской руки врага рабочего класса…
       От руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса…
       От руки врага Советской власти…
       От руки классового врага…
       Подлой рукой врага рабочего класса…
       От руки гнусного агента врагов пролетарской революции…
       Комиссия по организации похорон: Енукидзе, Чудов, Алексеев, Гамарник, Хрущев, Булганин.

       Заявления Ворошилова, Гамарника, Тухачевского, Егорова, Якира, Уборевича…

       Кто подослал гнусного убийцу?
       Скажут, скажут…
       Уже ясно кто, но пока истинный враг не назван.
       Называйте! Называйте!
       Тяжелый ком накатывался на сердца, терзал нетерпением: называйте! Мы уже знаем кто!
       Страну сковало ожидание.
       Во дворце Урицкого (в бывшем Таврическом) – у гроба Кирова – товарищ Сталин. Он один. Рядом – никого.
       Сложив руки на животе, Коба сощуренно смотрит в гроб. Суровый Сталин. Неустанный, бесстрашный, железный. Он мало говорит и мало пишет. Но каждое слово и каждая мысль взвешена и вызрела, точно золотое полновесное зерно. Кровь, храбрость, мудрость коммунистических рядов.
       Кто же подослал убийцу? Называйте!
       Первого декабря, еще в день убийства, Президиум ЦИК принял постановление:
       1. Следственным властям вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком.
       2. Судебным органам не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению.
       3. Органам Наркомвнудела приводить приговора о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров.

       Исполнение обязанностей начальника управления НКВД по Ленинградской области поручено заместителю народного комиссара внутренних дел тов. Агранову.

       Дела об арестованных за последнее время белогвардейцах по обвинению в подготовке организации террористических актов против работников Советской власти переданы 2 декабря сего года на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР.

       По Ленинградской области расстреляно сорок белогвардейцев.
       По Московской – тридцать.

       Скорбный поезд движется в Москву.
       Из дворца Урицкого в Дом союзов.
       Четвертого декабря Бухарин помещает в «Известиях» свой подвал «Здравствуй, Киров!».
       «Проклятая пуля пробила ему затылок и засела в мозгу и омертвила жизнь».
       - Натуралистично,- сказал Карл Радек.
       «Пролетарии плачут суровыми слезами и точат мечи для новых битв».
       «Здравствуй, в последний раз, дорогой Киров, дитя народа, родной сын великого класса, верный боец великой партии. Мы хорошо знаем тебя, мы так скорбим о твоей гибели… Мы встречаем тебя сегодня клятвой, что ты будешь отмщен и что в гигантском Пантеоне Грядущего к твоему праху будет идти широкая дорога».
       «Он был настоящим пролетарским трибуном и вождем. Прекраснодушные мелкобуржуазные дурачки не понимают всей необходимости для пролетариата иметь своих вождей. Они не понимают того, что понимал еще тот же оболганный и оклеветанный буржуазной исторической «наукой» великий революционер и ученый Марат, который писал в свое время: «В настоящую критическую минуту я полагаю, что народу нужны вожди, которые руководили бы действиями народа, чтоб он не делал ложных шагов и чтобы усилия его не были напрасны, ибо что такое 100 тысяч людей, сутки стоящих под ружьем, если у них нет вождей и руководителей?»
       «Когда-то профессор Устрялов писал на своем вычурном языке: «Ни Алексеев, ни Колчак, ни Деникин не имели эроса власти. Все они были дряблыми вождями дряблых». А о коммунистах, которым предрекалась печальная судьба, тот же автор говорил: «Железные чудища с чугунными сердцами, машинными душами и канатами нервов. Куда же против них дяде Ване или трем сестрам? Куда уж нашим «военным» фронтам против их страшных рефлекторов, жгущих конденсированной энергией! Разрушат культуру упадка, напоят землю новой волей – и, миссию свою выполнив, погибнут от микробов своей опустошенности».
       «А что вышло на деле? Разрушение «культуры упадка» оказалось лишь преддверием величайшей строительной работы. Микробов опустошенности не только не оказалось, обнаружилось обратное: рождение и развитие героического творческого труда, небывалый в истории расцвет классовой творческой энергии, победоносное шествие социалистического хозяйства. И сам наш Киров стал образцом новой чудесной метаморфозы: из героя гражданской войны он стал героем социалистического строительства».
       «Пролетарская столица встречает тебя, Мироныч. Здравствуй, родной! Здравствуй!- говорим мы тебе, Мироныч, в последний раз».

       В Колонном зале у гроба – Сталин, Каганович, Ворошилов.
       Рабочая семья Облизиных пишет Сталину: «Родной Иосиф Виссарионович! Нежданная, негаданная беда свалилась на тебя и на всех нас».

       Кто же направлял руку убийцы?

       В «Известиях» подвал Карла Радека «Мысли этих дней».
       «Кирова не стало. Враг сумел вырвать из наших рядов борца, который был плотью от плоти и кровью от крови партии Ленина. Но пусть этот враг не торжествует. Тяжела наша потеря, и мы знаем, к чему она обязывает. Она обязывает к тому, чтобы никто в наших рядах не забывал ни на момент той бдительности, к которой непрерывно призывает нас т. Сталин».
       «Выстрел в затылок Сергея Мироновича Кирова осветил яркой вспышкой опасности, на которые непрестанно указывал тов. Сталин. Этот выстрел говорит: классовый враг играет большую игру – он целит в лоб революции».
       Классовый враг целил в лоб. Лоб революции – это Сталин! Кто направлял руку убийцы? Мы уже знаем кто! Но – назовите, назовите, назовите!
       «Ни одной тонны угля меньше плана – пусть будет нашим шахтерским ответом на вражеский выпад».

       Каганович, Молотов, Ворошилов несут урну к Кремлевской стене. Они идут нахмуренно, пасмурно, как виноватые. Впереди них подпирает правой рукой планку катафалка Сталин.
       Коба идет сощурясь. Неутомимый, бесстрашный, железный. Он мало говорит и совсем не пишет в эти дни…

 

III

       Надо жить.
       Десятого декабря – Постановление Совнаркома об отмене карточной системы по печному хлебу, муке, крупе и системы отоваривания технических культур.
       Приближаются выборы в местные Советы.
       В «Известиях»- подвал Бухарина «Москва».
       «Какой головокружительный скачок сделала всемирная история! Москва царей, «белокаменная», «златоглавая», Москва «сорока сороков»- церквей, Москва, которую Карамзин называл столицей дворянства российского, Москва замоскворецких купцов, трактиров и расстегаев превратилась в мировую столицу победоносного коммунизма!»
       «В начале XVI века в послании старца Филофея к великому князю Василию Ивановичу говорилось: «Внимай тому, благочестивый царь: два Рима пали, третий – Москва – стоит, а четвертому не бывать… Знай, все православные христианские царства сошлись в одно твое царство, во всей вселенной один царь ты – христианский царь».
       «Игумен Волоколамского монастыря И. Волоцкий так увещевал пасомых: «Должны от сердца отдавать любовь богодарованному царю нашему, воздавать ему должное покорение и послушание и благодарение и работать на него по всей воле его и по велению его так, как на бога работаешь, а не на человека».
       Игумен, разумеется, писал «Бога» с прописной литеры, но революция принизила литеру, с коей писалось сие мистическое существо. Вообще с мистикой революция поступила материалистически. Недавно Коба, наводя порядок в марксистской философии, нехорошо отозвался о Гегеле:
       - Настойчиво защищая реакционный тип государства, Гегель подчеркивал божественный суверенитет монарха и бесправие народа.
       Возможно, Бухарин, цитируя волоколамского игумена, зачислял его в гегельянцы по новой Кобиной установке. Возможно, он вспомнил недавний доверительный разговор с Кобой о государстве Левиафан, страшном, когда оно выражает классовые интересы эксплуататоров, и весьма полезном, когда оно выражает классовые интересы пролетариата. Бухарин писал:
       «Москва обновилась. Даже поверхностные люди отмечают, что Москва грохочет небывалым грохотом стройки. Один остроумный француз заметил, что в Москве «Un peu trop de metro». Он не только перевел слова остроумного француза («немного много метро»), но дал также и транскрипцию: «ён пё тро де метро». Бухарин писал, что французу «не по нервам оказались невероятные темпы гигантского строительства, развороченное чрево улиц, перегороженные переулки, сносимые дома. Но у нас в одну ночь образовывались новые прекрасные площади. Но у нас выросли совсем новые окраины с заводами-великанами, с исполинским жилым строительством, с целыми новыми отраслями производства, с громадными научно-исследовательскими институтами и лабораториями».
       «Московская организация, верный оплот ЦК, под руководством т. Кагановича показала образец самоотверженной работы, за которой зорко наблюдает со своей вышки и горячо помогает капитан нашего государственного и партийного корабля тов. Сталин».
       Не знаю, пошутил ли Коба над тем, что Бухарчик разжаловал его из фельдмаршалов в капитаны. Не знаю, пошутил ли Радек над тем, что Николай Иванович ловко и при одном деле поселил в своей статье и старца Филофея, и придворного историка Карамзина, и волоколамского игумена, и Лазаря Кагановича. Карл Радек и сам поместил назавтра подвал в «Известиях», который ревниво назывался тоже – «Москва». Карл Радек написал просто:
       «Социализм можно построить, только умея охватить, как это умели Маркс и Ленин, как это умеет Сталин, своей мыслью весь мир».
       И все. Ждите указаний.

       В Минске расстреляны девять белогвардейцев-террористов.
       В Киеве расстреляны двадцать восемь белогвардейцев-террористов.
       Кто направлял руку убийцы Кирова?
       Пора называть. Народ ждет. Митинги, митинги, митинги.

       Веселый рисунок: Пушкин исправляет гусиным пером свои ошибки в стихах «Зима, крестьянин торжествуя, на дровнях обновляет путь». Зачеркивает «крестьянин», пишет «колхозник», зачеркивает «на дровнях», пишет «на авто». И.перед радостным взором поэта несется по снегу полуторка.

       Кто направлял руку убийцы?

       Семнадцатого декабря телеграмма Сталину, Молотову, Орджоникидзе: страна получила 10 000 000 тонн чугуна!

       Кто направлял руку убийцы?

       Резолюция объединенного Пленума МК и МГК ВКП(б) совместно с активом по докладу тов. Кагановича об итогах ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б) и очередных задачах московской партийной организации.
       «Гнусные коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов товарища Кирова».

       - Зиновьев!
       - Наконец-то!
       - Мы так и знали!
       - Зиновьев и Каменев!
       - Про Каменева не сказано…
       - Ничего! Скажут!
       - Раз Зиновьев, значит, и Каменев!
       - Когда это бывало, чтоб Зиновьев без Каменева?
       - Они еще до революции шпионили за Лениным!
       - И товарищ Сталин их разоблачил!
       - И они убили в отместку любимца партии, незабвенного Сергея Мироновича Кирова.

       Двадцать первого декабря от Карла Радека подарок ко дню рождения Кобы: статья «В клоаке контрреволюции».
       Начиналось с радости: Россия выплавляла только четыре миллиона тонн чугуна, а Советский Союз, руководимый Кобой,- десять.
       «И что значит перед лицом этих 10-ти миллионов тонн то, что осталось от зиновьевской оппозиции, что осталось от троцкистской оппозиции, от правой оппозиции и всех промежуточных оппозиционных групп».
       Бухарин посмотрел на Радека, ничего не сказал, читал дальше:
       «Одни представляли взбесившегося перепуганного мелкого буржуа, требующего, чтоб хлопнули дверями, другие – кулака, пытавшегося сорвать строительство социализма и завоевать условия свободного развития капитализма».
       Бухарин поднял голову. Радек набивал трубочку путаным табаком. Не увидел, почувствовал, что Бухарин на него смотрит, сказал:
       - Что вы так смотрите? Табак голландский. Они туда подбавляют немного дегтя… Отдаленный запах помещения штрафного батальона…
       Он зажег спичку, стал раскуривать, сосредоточенно глядя в жерло сведенными глазами.
       - Слушайте,- сказал Бухарин,- почему, когда вы раскуриваете трубку, вы снимаете очки?..
       Радек пыхнул дымом. Пряный запах меда, таинственных духов и сапожного дегтя коснулся чувствительных ноздрей Бухарина. Он взял папиросу из коробки «Казбек». Радек надел очки, поднес Бухарину огонек.
       - Ну допустим, – прикурил Бухарин, – меня вы припечатали (хлопнул ладонью по оттиску), а как вы сами будете открещиваться от своих оппозиций?
       - Когда я раскуриваю трубку,- сказал Радек,- я снимаю очки. Чтобы сосредоточиться… Потрудитесь читать дальше.
       Бухарин читал:
       «Партия судила о вернувшихся оппозиционерах, которые честно хотели работать, по их делам и по тому усердию, с которым они помогали строить социализм, по той жизнерадостности, с которой они сливались с борющейся рабочей массой, чтобы преодолеть все затруднения. Двурушникам партия не верила. У них не было ничего за душой, они никакой реальной перспективы не имели и никакой реальной перспективы представить не могли. Подонки бывшей антипартийной группы Зиновьева это – грязь, возникшая из разложения отпавших частиц нашей партии».
       - Красиво сказано,- поднял голову Бухарин,- образно… Кто сказал «э», Петр Иванович?
       - Я сказал «э»,- ответил Радек.
       - Я всегда завидовал вашей наглости… Почему бы вам не вставить сюда размышления о том, как вы ехали с Зиновьевым в экстерриториальном вагоне? Вы бы могли сообщить, как уже тогда от него несло разложением, как сейчас от вас этим пижонским дегтем…
       - В экстерриториальном вагоне,- назидательно сказал Радек,- я ехал с Лениным и, между прочим, с нами ехал Зиновьев.
       - Боюсь, это вам не поможет.
       - А вы не бойтесь! Вы читайте и подписывайте. Мы задерживаем газету. Вы странный человек, Николай Иванович! Вы не политик. Политика – это грязь и кровь. А вам кажется, что вы все еще на гимназической сходке!
       - Но вы написали донос!
       - Бросьте вы… Вы думаете, если вы назвали этого кацо фельдмаршалом, так вы очистились? Вы думаете, он будет долго нас терпеть, даже если мы отпихиваем друг друга, чтобы целовать его в зад? Ему нужны ублюдки! Манекены! А мы с вами читали Маркса в подлиннике! И он нам этого не простит никогда!..

       - Так что же мы делаем?!- закричал Бухарин.
       - Мы?- пыхнул трубкой Радек.- Строим социализм. Читайте, типография ждет. Завтра нашему великому вождю – пятьдесят пять лет, и у него бычье здоровье…
       Бухарин читал:
       «Всякий коммунист знает, что партия железной рукой уничтожит эти подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы».

       - Слушайте! – крикнул Бухарин.- Это нельзя читать! Талдычите одно и то же – бывшей зиновьевской антипартийной группы, бывшей зиновьевской антипартийной группы, бывшей зиновьевской антипартийной группы… Что у вас – слов других нет? Уничтожит эти подонки! Кто так говорит по-русски?!
       - Вы эстет,- сказал Радек,- так формулирует партия в лице этого местечкового Сен-Жюста – Лейзера Кагановича… Я вас понимаю – вам не хватает разнообразия. Если Зиновьев, значит, и Каменев… Весь пролетариат, выплавивший десять миллионов тонн чугуна, это знает. И мы с вами его к этому приготовили. Мы ведь с вами приготовили пролетариев всех стран к тому, что, если Зиновьев, значит, и Каменев! И, само собой разумеется, Троцкий. Мы жнем, что посеяли. Читайте…
       «Если враг захочет нас прощупать, то он поймет удельный вес 10-ти миллионов тонн чугуна, которые вырастут скоро в 15-20 миллионов. В этих 10-ти миллионах тонн – сгусток энергии рабочих, мастеров и инженеров, сгусток веры руководящих хозяйственников и дальновидность руководителей партии».
       - С оппозициями покончено,- пыхнул дымом Радек,- неужели вы не понимаете, что это последняя оппозиция? Десять миллионов тонн навалятся на Зиновьева и Каменева, и они сознаются, что прикончили любимца партии Кирова…
       - Вы об этом говорите с какой-то дьявольской удовлетворенностью!
       - То, что я говорю, уже не имеет значения… Кстати, вы, кажется, тоже в недавнем прошлом любимец партии?
       - Что вы этим хотите сказать?!
       - Я хочу сказать, что Маркс оказался прав: нравственные идеалы не являются заботой рабочего класса. Это слишком материалистический класс, чтобы распускать нюни… Его цель – чугун, сталь, прокат и единство рядов… Читайте, там все написано…
       Бухарин покорно читал дальше:
       «Те элементы, которые представляли собою временно сбившихся с пути пролетарских революционеров, вернулись в партию, чтобы искренне своими делами исправить свои политические ошибки, которые перерастали в преступления против пролетарского государства, против интересов международного социализма…»
       - Это мы с вами,- ткнул трубкой в оттиск Радек,- понимаете? Временно сбились и – вернулись…
       - Меня не ссылали,- начал было Бухарин, но Радек рассмеялся:
       - А вы, действительно, ничего не поняли! У нас нет никаких надежд, кроме надежды превратить это в последнюю оппозицию! И уговорить, что больше оппозиций не будет! Читайте!
       «Незначительное количество осталось вне партии, упорствуя в ошибках и перерождаясь с каждым днем все больше в контрреволюционные группки, став передовым отрядом контрреволюционной буржуазии. Часть же пошла в партию не потому, что убедилась в своей неправоте, а потому, что была разбита, пошла в партию, чтобы отсидеться, пошла в партию, держа камень за пазухой. Эта часть пыталась в моменты необходимости откупиться заявлениями, присягами, но достаточно было посмотреть на лица этих ноющих людей, чтобы понять, что, ничего не имея за душою, не имея никакой политической программы, они остались генералами, потерявшими армии, но не потерявшими тоски по погонам. И эта среда бесчестных политических шарлатанов, людей ни во что не верящих, кроме своего «великого исторического значения», эта среда стала элементом разложения по отношению к своим унтер-офицерам и своим рядовым».
       - Омерзительный донос,- сказал Бухарин и подписал оттиск.

       Если Зиновьев, значит, и Каменев.
       На всю страницу, как на всю страну, размахнулось обвинительное заключение по делу о злодейском убийстве Кирова. Заключение подписал заместитель прокурора СССР А. Вышинский и следователь по важнейшим делам Л. Шейнин. «Утверждаю»,- подписал прокурор И. Акулов.
       Обвиняемый Ханик показал на следствии: политические установки вытекали из платформы троцкистско-зиновьевского блока на подрыв авторитета существующего партийного руководства лидерами нашей оппозиции – Зиновьевым, Каменевым и др.
       Кто эти «и др.», сказано пока не было.
       Николо Макиавелли не напрасно сомневался: Каменев уже не напечатает его сочинения в издательстве «Академия»…

 

IV

       Подписи под фотографиями в газете не соответствовали порядку изображенных лиц слева направо или справа налево. Обычно в центре снимка помещался Коба. Он то сидел, то стоял, облокотившись о спинку стула, но подписи начинались с его имени. Далее, независимо от того, кто где находился, шли имена соратников по степени их значения перед Кобой на сегодняшний день.
       Это был ритуал, непонятно когда установленный, но непременный. Своевольничать, изменять порядок имен нельзя было. Если на фото помещалось много лиц, читатель и не искал, где какое лицо. Он знал товарища Сталина, в какой бы путанице ни находились подписи.        Намечался четкий раздел истории, бытия, памяти: до Кобы и с явлением Кобы. До Кобы было что-то неясное, неуправляемое и некрасивое. С явлением Кобы история, бытие, память принимали наконец четкий порядок.
       Жизнь – не такая, какой ее видели маловеры, не такая, как ей заблагорассудится, а такая, какой она должна быть,- заполняла газеты, плакаты, театры, киноленты, картины, скульптуры. И жизнь эта – новая, победная, радостная, веселая, беззаботная – имела одно средоточие, один центр, одно начало – Кобу.
       Живописцы помещали Кобу в центре своих композиций. Среди ударников, среди колхозников, среди красноармейцев, среди делегатов, и все вокруг смотрели с восхищением на вождя. Кинохроникеры начинали свои хроники с Кобы, который теперь появлялся впереди своей компании как раз так, как нужно для истории.
       И не фотографии, которые даже после ретуши оставляли на себе следы живого бытия, а все больше и больше полотна, спектакли, стихи отражали действительность такой, какой она должна отныне быть. Каменный Коба, бронзовый Коба, Коба, вытканный на ковре, Коба, выложенный цветами, Коба, Коба, Коба. Железный, бесстрашный, светлый, как ангел.
       Коба победил в гражданской войне вопреки вредительским планам Троцкого. Это свидетельствует Тухачевский.
       Коба восстановил промышленность и организовал сельское хозяйство вопреки Каменеву и Зиновьеву. Это свидетельствуют Преображенский и Бухарин.        Коба всегда бил врага и всегда побеждал. Это свидетельствуют простые люди, благословленные Кобой, ясные, прямодушные, самоотверженные, знающие только одну цель – победу.
       Бухарин подписывал фотографию на первой странице:
       «На снимке кадр из фильма «Чапаев». Неистовый герой, храбрец, неустрашимый воин, Чапаев вместе с Петькой бьет врага из пулемета. Какая сила, дерзание, порыв! Какая революционная страсть и стремительная динамика! Это живой символ великой пролетарской страны, прокладывающей себе и всему человечеству путь в грядущее».
       Бить врага, бить врага, бить врага
       Символы, символы, символы.        Горький:
       «Жалобы единоличника, профессионального и привычного потребителя на драматизм личного бытия, конечно, реальны, и мотивы жалоб крайне разнообразны: «человек – венец природы» и «звучит гордо», это неоспоримо, но также неоспоримо, что он бывает мерзавцем, убийцей вождей пролетариата, предателем родины, изумительным лицемером, врагом рабочего класса, шпионом капиталистов,- в таковых его качествах он подлежит беспощадному уничтожению».
       Алексей Максимович стоял на позициях классового гуманизма: если враг не сдается, его уничтожают.
       А враг не сдается, не сдается, не сдается.
       И нужен герой, который истребит скверну, как Георгий Победоносец истребляет змия.
       «Многоликие герои нашей действительности уже дают возможность создать из них одного героя. Товарищ Сергей Киров убит нашими врагами потому, что он был именно таким героем. Но до сего дня у нас все еще не наблюдается попыток изобразить Геркулеса, вооруженного всей силой современной техники. Что мешает создать его? Мешает индивидуализм, особенно присущий нашей профессии».
       Бухарин читал статью Горького, в которой певец романтического Буревестника, одинокого над седой равниной моря, побивал индивидуализм:
       «Союз писателей должен создать некое коллективное и твердое суждение о допустимости или недопустимости некоторых фактов, которые позорят всю литературу в целом. Например, ходит слух, что два поэта явились в какой-то сибирский город и предложили устроить несколько вечеров чтения их стихотворений по две тысячи за вечер. Такой шаляпинский гонорар постыден для пролетарских поэтов».
       Да, люди жили плохо. Такова была действительность.
       И побивание всех, кто хочет жить лучше, вызывало благодарственную ярость. Певец Сокола это чувствовал: он был великий художник.
       - Мелковато, Алексей Максимович, – сказал Бухарин.
       - А вам не забыть никак вашего «обогащайтесь»!
       - А вам не дают покоя шаляпинские гонорары!
       - Я их отдавал партии!
       - И оставляли приличную сдачу себе!
       - А вы – язва, Николай Иванович!
       - Это вы уже говорили мне в восемнадцатом году!.. Ну что это? Убийцы вождей, Геркулес, вооруженный техникой, две тысячи за вечер… и все – в одну кучу… Нервничаете…
       - А вы не нервничаете?
       Бухарин сказал грустно:
       Геркулес… Есть уже Геркулес… Чингисхан с телеграфом, как писал Герцен…

       Они никак не могли ухватить – когда же это началось! Когда же они упустили что-то такое, что превратило жизнь в какое-то жуткое действо, в котором они участвовали не живя, а играя свои роли, предписанные кем-то.
       Эти роли они предписали себе сами.

       Умер Куйбышев. Его хоронили так же пышно, как Кирова.

       Бухарин поместил в «Известиях» подвал «Наш союз»:
       «Когда-то Гоголь уподобил Россию тройке, которая быстро катится в неизвестную даль. Как это смешно звучит в применении к нашей стране! Она мчится на сверхмощных паровозах! И она имеет очень определенный маршрут: она идет к станции, имя которой – великая коммунистическая община!»
       - А в тройке – Чичиков,- заметил Радек.

       В составе Союзного Совета ЦИК СССР:
       Бухарин, Рыков, Крестинский, Икрамов, Ягода, Тухачевский, Егоров, Гамарник, Якир…

       В конституционной комиссии для внесения некоторых поправок в Конституцию СССР:        Председатель – Сталин. Члены: Айтаков, Акулов, Бубнов, Бухарин, Ворошилов, Вышинский, Голодед, Енукидзе, Ербанов, Жданов, Икрамов, Каганович, Калинин, Красиков, Крыленко, Литвинов, Любченко, Мехлис, Микоян, Молотов, Мусабеков, Петровский, Радек, Рахимбаев, Стасова, Сулимов, Уншлихт, Ходжаев, Червяков, Чубарь.
       Орджоникидзе, выплавившего десять миллионов тонн чугуна, в списке нет.

       В середине марта Бухарин напечатал свои «Мысли в годовщину февральской революции».
       «В воспоминаниях г. Мориса Палеолога, бывшего в России французским послом до и во время февральской революции, мы находим такие пророчества относительно ее будущего:
       «Русская революция,- писал он,- по существу анархична и разрушительна. Предоставленная самой себе, она сможет привести лишь к ужасной демагогии черни и солдатчины, к разрыву всех национальных связей, к полному развалу России. При необузданности, свойственной русскому характеру, она скоро дойдет до крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса и хаоса».
       Этот прогноз г-н Палеолог обосновывает, между прочим, двумя соображениями «психологического свойства»:
       «Болезнь воли распространена в России эпидемически: вся русская литература доказывает это. Русские неспособны к упорному усилию… Анархия с неразлучными с ней фантазией, ленью, нерешительностью – наслаждение для русского».
       Эти прогнозы и характеристики оказались отнюдь не гениальными, хотя они были распространены среди всех «национальных» лагерей господствующих классов. Г-н Палеолог оказался прав лишь в одном: он предвидел дальнейшее развертывание сил революции. За «Февралем» ему чудился «Октябрь». Но он, как и другие, не мог видеть гигантского развития творческой массовой энергии, переделки самих масс, выковки характеров, закалки воли, формирования новых людей, могучего роста нового порядка вещей, который должен был создаться после победных дней Октября. За «февралем» последовал «апрель», «тезисы» Ленина, бешеный рост большевизма, дискредитация в глазах миллионов всех партий, кроме партии большевиков, которая выдвинула знамя твердой власти рабочих, диктатуры пролетариата, Советского государства. Когда власть стала своей, когда помещик полетел кувырком с земли, когда рабочие наложили руку на фабрики, пошла борьба за новый порядок, и неслыханными оказались героизм трудящихся, их упорство, их воля, их решимость и дисциплина.
       Если теперь, после Второго съезда колхозников, после постановлений VII Съезда о Конституции, после замечательных выступлений «доярок и свинарок», читаешь мемуары вроде палеологовских, каким наглядным делается великий всемирно-исторический поворот, который сделала наша страна волею пролетариата и его партии, мудростью Ленина и Сталина превратившаяся в массив нового общества социализма!..
       Г-н А. Розенберг и г. А. Гитлер в своих писаниях настаивали, что свержение петербургского самодержавия есть свержение немецкой бюрократии, которая, по сути дела, и создала «Государство Российское», что славяне вообще неспособны были без остзейских баронов и импортированных прусских чиновников создать какое-либо государство. Г-н Розенберг считает далее Октябрьскую революцию за победу еще менее «ценных» нечистых монголов над чистыми северянами. Но откуда же тогда теперешние жалобы этих господ и их соратников на опасности, которые якобы идут от крайнего усиления СССР? Откуда же тогда «ахи» и «страхи» по поводу всяких якобы завоевательски-революционных «планов», которые выдумываются во внешнеполитическом отделе фашистской партии Германии?
       Февраль открыл ворота Октябрю. А Октябрь открыл ворота новым людям, миллионам. Это они сейчас со знаменем Ленина в руках и под руководством Сталина вершат великие дела. И не людям прошлого, не актерам, играющим роли Цезарей, не прусским самураям и не японским юнкерам сломить эту новую, огромную и непобедимую силу».
       Какая там болезнь воли!
       Через несколько дней Бухарин подписывал к печати номер, в котором заверстан был приказ народного комиссара путей сообщения от 19 марта 1935 года о борьбе с крушениями и авариями.
       «Только за 1934 г. было повреждено в различной степени около 7 тыс. паровозов, разбито 4 ½ тыс. вагонов и повреждено свыше 60 тыс. вагонов. Убитых в связи с крушениями – сотни, раненых – тысячи.        Около 4 тыс. крушений и аварий явились результатом излома осей, бандажей, рельс. В результате этих изломов за один лишь 1934 г. имело место 1700 сходов поездов.
       Верхом беспомощности и безответственности командиров на дорогах является та медлительность, с которой проводится ликвидация последствий крушений.
       Вспомогательный поезд на большинстве участков обслуживается наспех собранными людьми, без квалифицированного руководителя, без элементарного и самого простого оборудования».
       Каганович недавно принял комиссариат, и приказ его как-то шел вразрез с ликованиями в Наркомтяжпроме, в котором выплавили десять миллионов тонн чугуна и ждали за это орденов.
       Неужели так плохо на транспорте, если так хорошо в тяжелой промышленности?
       - Самокритика очищает наши ряды,- сказал Бухарин,- новая метла чисто метет.
       - Может быть,- сказал Радек,- Серго ждет для своих людей награждений, а Лазарь готовит своих людей на скамью подсудимых. Он знает, что делает. Когда понадобятся действующие лица для нового «Шахтинского дела» или для нового «Процесса Промпартии»- а они вот-вот понадобятся,- у Кагановича все готово, а Орджоникидзе окажется в дураках.
       - С вами невозможно говорить!- закричал Бухарин
       - Нам осталось недолго разговаривать…

 

V

       Бухарин вышел на балкон своих «Известий». Перед ним теснился предназначенный к сносу Страстной монастырь.
       Бывают времена, когда благородный человек заставляет себя видеть негодяем благородного же человека. Заставляет потому, что иначе уже в эти времена нельзя…
       Инженера Пастухова расстреляли как белогвардейца.
       Бывают времена, когда страх не дает увидеть человека таким, каким он был, и выстраивает ему другую биографию, биографию, которая как бы оправдывает отречение от него. Лукав человек…
       Пастухов… Пастухов… Кадет? Или эсер? Нет, кадет! Ну конечно, кадет! Его же видели с Милюковым в семнадцатом году в Москве на государственном совещании, которое собрал Керенский! Ну конечно, Керенский!
       Инженер Пастухов. Дмитрий Петрович. Все хорошие инженеры – беспартийные. Ручаюсь за него. Знаю его с одиннадцатого года.
       Нет, он не кадет и не эсер. Он белогвардеец. Ну конечно! Он же пришел от Деникина!
       Этот человек служил в совнархозе у Чубаря.
       В двадцатом году, прочитав «Азбуку коммунизма», он спросил:
        – Николай Иванович! Неужели вы думаете, что люди салона Зинаиды Волконской были прежде всего крепостники и эксплуататоры?
       При чем здесь салон Зинаиды Волконской?
       Ах, да! Карл Радек говорит: надо цеплять предметы. Когда человек тонет, он хватается за предметы…
       Салон Зинаиды Волконской помещался когда-то здесь, за углом, на том месте, где сейчас стоит Храм МСПО *. Метко и весело окрестили эти молодые пересмешники Ильф и Петров бывший Елисеевский магазин! Капиталист Елисеев построил свое торговое предприятие, разрушив дворянское гнездо, в котором, между прочим, читал свои ноэли Пушкин. Пушкин отсюда виден. Вокруг него звенят трамваи, он стоит маленький, зеленоватый, с опущенной головой. Читал свои ноэли Пушкин, меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал. Обнажал ли меланхолический Якушкин цареубийственный кинжал в салоне Зинаиды Волконской, на месте которого купец Елисеев поставил Храм МСПО?
       Елисеевского храма отсюда не видно. Его загораживает Страстной монастырь. В каменной тесноте монастырского подворья монашки развешивают белье. Недолго стоять Страстному монастырю перед новейшим зданием «Известий». Генеральный план Москвы вычеркивает монастырские древние строения, стирает с лица новой Москвы, как стер другой храм – символ помещичьей, буржуазной России,- Храм Христа Спасителя.
       А тогда этот человек, прочитав «Азбуку», спросил:
       - Николай Иванович! Почему вы пишете, что если бы знаменитый московский купец Третьяков в один прекрасный момент вздумал спалить свою картинную галерею вместо того, чтобы отдать ее городу Москве, то по законам буржуазного общества его нельзя было бы привлечь к ответственности. Почему вам приходит в голову мысль, что он мог спалить галерею, которую собирал всю жизнь?
       - Но по законам буржуазного общества его, действительно, нельзя было бы привлечь к ответственности!
       - Но по законам вашего общества, не буржуазного, а черт знает какого, библиотеки и картинные галереи жгут те, кто их не собирал! Их жгут не купцы, а ваши дикие трудящиеся! Кто их привлекает к ответственности, Николай Иванович? Здоровы ли вы?
       Блок жаловался Маяковскому: пишут из деревни – сожгли у меня библиотеку в усадьбе. Маяковский не сочувствовал, он был футурист. Коба назвал его лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи. Маяковский писал про ближние путаные старинные московские переулки: по ним в году раз сто или двести я хожу из «Известий» и в «Известия». Маяковский предлагал: снесем монастырь и построим ГИЗ, Государственное издательство.
       А пока монашки развешивают белье в тесноте монастырского подворья.
       А человек этот говорил:
       - Почему вы безнравственны, Николай Иванович? Почему вы не верите ни во что, кроме вашего рационализма?
       - А вы считаете веру в страшный суд нравственной?
       - Разумеется.
       - Но это же – сказки!
       - А ваш коммунизм – не сказки?
       - Оставьте этот филистерский вздор! Коммунизм научно выверен материалистическим методом. А ваш страшный суд – это орудие правящих классов для запугивания темных людей. Для того чтобы они боялись сегодня объединяться против эксплуатации ввиду завтрашнего наказания!
       - Почему непременно наказания? А может быть, наоборот – справедливости?
       - Вот это и есть безнравственность! Справедливость – понятие классовое.
       - Оставьте. Я думаю, если даже один из сотни будет бояться страшного суда, он задумается, прежде чем сжечь библиотеку.
       - Вы сравниваете страшный суд с коммунизмом. Дико, но допустим. По вашей логике, произойдет то же самое, если один из ста или один из десятка будет верить в коммунизм, так?
       - Нет, не так! Материализм освобождает ваших людей от понятия духовной жизни. Везде – молекулы, атомы, таблица Менделеева, металл, за гробом – только распад материи. Здесь нет места нравственному императиву. Вы насаждаете жизнь, в которой все позволительно ради высшей цели. Вы устанавливаете эту высшую цель сами, по своему воображению. Когда-нибудь, когда вы исчерпаете свои возможности материалиста, судьба заставит вас обратиться к страшному суду. Вы задумаетесь, что будет после распада вашей субстанции. Вы сами приближаете час, когда сами в отчаянье закричите: господи, помилуй и спаси!
       Он говорил так убежденно, так проникновенно, что ничего не оставалось, кроме как беспомощно спросить его:
       - А вы?..
       - А я стар. Я скоро умру.
       Он не был стар, этот человек! Он лгал! Да-да, он лгал!
       Единожды солгавши, кто тебе поверит? Это сказано, кажется, в Евангелии. В каком? У Матфея или у Луки? А может быть, у Марка или у Иоанна? Где это сказано – единожды солгавши, кто тебе поверит?
       А человек этот расстрелян как белогвардеец.
       Он много пил, этот человек. Он спивался. Он был пьян, когда его взяли. Да-да! Пьян! Не пей! С пьяных глаз ты можешь обнять классового врага! Он мог обнять классового врага, этот человек!
       А тогда он издевался над прочитанным:
       - Николай Иванович! Почему вы подчеркиваете, что обед Рокфеллера стоит двенадцать миллионов?
       - А по-вашему, меньше? Вы что, повар Рокфеллера?
       - Да, может быть, и все двадцать!- не унимался этот человек.- Если он устраивает такие обеды, значит, они нужны ему для дела! Он умеет считать!
       Конечно, Рокфеллер умеет считать.
       Ломоносов тоже умел считать. Ломоносов, который покупал в Германии паровозы для пролетарской диктатуры. У него был дом в Берлине – полная чаша. Он устраивал приемы и обеды. И выторговывал товар дешевле. Однажды его вызвал Дзержинский:
       - Вы транжирите народные деньги на свои удовольствия!
       - Феликс Эдмундович, я покупаю прекрасные паровозы дешевле их рыночной цены. Я достигаю этого тем, что устанавливаю связи с промышленниками и торговцами. Каждый мой прием дает нам свыше десяти процентов дохода.
       - В таком случае, представьте отчеты! До копейки! До пфеннига!
       - Феликс Эдмундович, для этого понадобится тысяча бухгалтеров.
       - Хоть десять тысяч! Ради учета, куда идут средства победившего пролетариата, нам не жалко ничего! Ломоносов сказал «хорошо» и уехал.
       Больше он не вернулся.
       Должно быть, ему нашлось бы место в «Шахтинском деле» или в «Процессе Промпартии». В «Процессе Промпартии» государственным обвинителем был Крыленко. Тот самый Крыленко, который в год написания «Азбуки коммунизма» требовал ограничить бескрайнюю деятельность чрезвычайной комиссии. Его тогда требовали расстрелять. Теперь он сам требовал расстрелов.
       А этот человек, расстрелянный как белогвардеец, тогда издевался над прочитанным в «Азбуке»:
       - Знаете, почему вы подчеркиваете, что обед Рокфеллера стоит двенадцать миллионов? Потому что вы – демагог! Вы пишете для голодных и хотите вызвать ненависть к сытому. А сытый этот – уже не русский буржуй, который по вашей милости тоже голодает, а заграничный, до которого вы еще не добрались.
       - Русский буржуй голодает? А золото, спрятанное в чулке?!
       - Вот-вот! Золото! А промышленность, которую он организовал и которая шла по приросту впереди света, пока вы не разгромили ее?
       - Она шла за счет эксплуатации народа!
       - А за счет чего еще? Неужели детям, сосущим пустую грудь, не все равно, отчего у матери нет молока – от эксплуатации или от вашего пещерного энтузиазма?
       - Нет, не все равно! Энтузиазм ведет к расцвету нации! А эксплуатация – к вымиранию!
       - Будет врать, Николай Иванович,- сказал тогда, прочитав «Азбуку», этот человек, которого на днях расстреляли.
       - Почему вы не остались у Деникина?
       - Я ждал этого вопроса! Деникин такой же вздор, как и вы! Но Россию захватили вы, а не Деникин. Реальность России вы, а не Деникин. Я инженер. Мне нужно работать. Я жду, пока вы опомнитесь. Я не могу и не хочу верить, что Россия погибла.
       - Дмитрий Петрович! Мы организуем жизнь народа! Мы организуем даже плановое деторождение!
       - Покуда вы организовали голод. Не думаю, чтобы вы его планировали…
       - Так что же, по-вашему, отсталая Россия так и должна была влачить свое жалкое существование?
       - Почему – жалкое? Россия была уже на треть грамотной! А в городах – наполовину!
       Так говорил тогда этот человек, которого больше нет. Он был кадет. Или эсер. Его видели с Милюковым на совещании, созванном Керенским. Но, положа руку на сердце, нигде его не видели. Он ехал в Ганновер в одиннадцатом году. К Сименсу.
       Он спивался, этот человек, которого расстреляли как белогвардейца.
       Он был пьян, когда его арестовали…

 

VI

       В отрочестве я видел Стаханова.
       Представители нашей школы (и я в том числе) фотографировались с ним во Дворце пионеров. Фотография была помещена в областной газете. Или в городской.
       Мы были герои, потому что прикасались к самому Стаханову. В отличие от тех детей, которые к Стаханову не прикасались.
       Нам велели рассказывать своим сверстникам, каков Стаханов.
       Отроческая моя непосредственность была уже изъявлена государственной надобностью. Я знал, что, когда от человека разит перегаром, это нехорошо, некрасиво. Но я уже без подсказки соображал, что если этот человек – Стаханов, то нужно найти оправдание перегару, сделав этот перегар достоинством. И я говорил своим сверстникам: он очень веселый и все время улыбается. И мои сверстники верили, потому что такой замечательный герой не может быть скучным и не улыбаться так, как он улыбается всеми красивыми белыми зубами на всех плакатах, держа на плече знаменитый свой отбойный молоток.
       Мой отец умирал от туберкулеза.
       Когда в газете вдруг припомнили, что лет семь-восемь назад, при нэпе, отец мой добыл трактор «Фордзон» для одной большой крестьянской семьи, пожелавшей стать артелью, а ныне раскулаченной и сосланной, я задумался: а вдруг отец враг народа?
       Но я любил отца. Когда он кашлял, душа моя наливалась безысходной тоскливой болью. Я любил отца, и это природное чувство оказалось могущественнее пионерской зависти к Павлику Морозову. Я не стал героем.
       Отца посещали его приятели. Потом они начнут исчезать один за другим. К нам будет приходить только старая патронажная сестра милосердия – колоть его морфием, чтобы он меньше страдал. Мне кажется, большая эта старуха в белом халате приходила как-то съежившись и оглядываясь. Но, может быть, я ошибаюсь. Мне сейчас кажется, что все взрослые тогда ходили съежившись.
       Но это будет через два-три года. А пока я услышал разговор в комнате отца, к которому пришел приятель, старый горный инженер.
       Он рассказывал отцу о подвиге Стаханова. Я не слушал потому, что слушать разговор, не присутствуя при нем, нехорошо, некрасиво. Подвиг Стаханова был уже расписан всюду, и нам даже в школе рисовали схему стахановского забоя и рассказывали, как за Стахановым едва поспевали крепильщики. Но старый горный инженер говорил об этом с таким непочтением, что я невольно насторожился. И вдруг он сказал:
       - В телеграмме Сталину был поставлен только инициал Стаханова – А. Стаханов. Сталин написал в ответ: «Шахта Центральная-Ирмино, Алексею Стаханову». Кто-то сказал Сталину, что Стаханова зовут не Алексей, а Андрей. Сталин сказал: ничего, Алексей тоже красивое имя.
       Отец рассмеялся, закашлялся, а я вспыхнул от того, что гость посмел передразнивать товарища Сталина. Я тоже считал, что Алексей хорошее имя, даже лучше чем Андрей. Так было написано на всех плакатах. Это было так звучно, что только товарищ Сталин мог указать так писать.
       И когда старого горного инженера через год арестовали потому, что он оказался врагом народа, я поверил, что арестовали его правильно. Я только не посмел спрашивать отца, почему все его приятели оказываются врагами народа.
       А отца не взяли потому, что его нельзя было увести. Носить же в тюрьму на носилках умирающих НКВД нашего города еще не начало…

 

У Мартова был туберкулез горла. *

Моссельпром, Московское общество сельской потребительской кооперации. *

 

продолжение >>>

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10