Леонид Израилевич ЛИДЕС-ЛИХОДЕЕВ

(14 апреля 1921 – 6 ноября 1994)

Родился в г. Юзовке (ныне г. Донецк), там же учился в средней школе, закончил восемь классов. В 1936 году, из-за болезни отца (туберкулез), и трудного материального положения семьи переехал к родственникам в Харьков и там закончил Рабфак.

Перед Великой Отечественной Войной два года учился в Одесском университете. Летом 1941 года ушел добровольцем на фронт (имея “белый билет” в связи с начальной стадией туберкулеза).

Служил в дивизионной прифронтовой газете Северо-Кавказского фронта, в газете 383-й стрелковой дивизии на Северо-Кавказском направлении, был награжден медалью “За оборону Кавказа”.

В 1942 году за участие в боях по сдерживанию немецкого наступления был награжден медалью «За Отвагу».

В 1943 году служил во фронтовой газете 18-ой армии на Крымском направлении.

В 1944 году был демобилизован из-за обострения туберкулеза.

Некоторое время работал в г. Краснодаре, в газете «Советская Кубань». В начале 1948 года переехал в Москву, учился в Литературном институте им. М. Горького. Внештатно работал в журнале «Крокодил», в «Литературной газете», печатался в журналах «Смена», «Октябрь», «Советская женщина», «Новый мир», в газетах «Комсомольская правда», «Труд», «Гудок».

В 1949 году, в период борьбы с космополитизмом, Л. Лиходеев был упомянут в разгромной статье в газете «Правда». После этого печататься не было возможности. Помогали выжить в редакции журнала “Смена”, писал анонимно, отвечал на письма читателей.

Первой, опубликованной в издательстве «Советский писатель» книгой, стал поэтический сборник “Покорение пустыни”, вышедший в 1953 году. В 1955 году опубликован сборник стихов “Своими глазами”, в 1957 – “Открытое окно”, поэзия в стиле В. Маяковского, а также сатирические зарисовки и оптимистические репортажи с “великих строек”.

В 1957 году появляются в печати очерки Лиходеева. Начинает проявляться его собственный, своеобразный литературный стиль, где лирика сливается с ироничной манерой письма, свободными размышлениями. (“Поездка в Тофаларию”, 1959 г; “Волга впадает в Каспийское море”, 1960 г.; “Местное время”, 1963 г.; “Колесо над землей”, 1971 г.) В повестях “Я парень сознательный” (1962) и “История одной поездки” (1964) автор выступает против убогих, мещанских представлений о жизни.

С 1956 года «Литературная газета» начинает активно печатать фельетоны Лиходеева, направленные против показухи, демагогии, “экономического вранья”. В этих фельетонах проявляется интерес автора к экономике. Нужен рынок. (“Потому и критикуем”, “Овал”, “Нетипичный Манилов”, “Указать на недопустимость”, “Нравственность из-за угла”, “Колбасное мировоззрение” и др. Сборники: “Фельетоны” 1961 г.; “Указать на недопустимость, 1967 г.; “Тайна электричества, 1974 г.; “Сопротивление материала”, 1987 г.).

В 1969 году вышла веселая книга для детей “Звезда с неба”. В яркой, увлекательной форме автор преподносит известные исторические сюжеты, связывая их с повседневной действительностью. Эта книга – о нравственной сущности явлений, понятий, которые открывает для себя человек, вступая в жизнь.

Широкую известность приобрел роман “Я и мой автомобиль” (1972 г.). Лирический герой и целая галерея персонажей, написанных в свободной ироничной манере, несколько сюжетных линий, обилие сатирических и лирических отступлений, “привкус” детектива делают роман очень привлекательным чтением.

В 1978 году в журнале «Дон» (№1-2) вышел короткий роман Лиходеева «Четыре главы из жизни Марьи Николаевны», легший в основу киносценария фильма «Единственный мужчина» (киностудия «Беларусьфильм», 1981г). Впоследствии этот роман вошел в сборник «Боги, которые лепят горшки» (1983).

Леонидом Лиходеевым совместно с Борисом Ласкиным были написаны киносценарии «Эффект Ромашкина» (1973) и «Последние дни Помпеи» (1972), а в соавторстве с Константином Воиновым – «Дача» (1973). Тексты песен, прозвучавших в исполнении Андрея Миронова в фильме «Кое-что из губернской жизни» (сценарий Нины Фоминой, режиссер – Борис Галантер, 1983 г.) принадлежат перу Л. Лиходеева.

Мир кино и телевидения привлекал творческое внимание писателя. В 1986 году Союз Кинематографистов СССР опубликовал сборник Л. Лиходеева «Десять минут возмездия. Фельетоны вокруг кино».

В 1986 году вышел сборник «Семь пятниц», который включил в себя роман о строительстве крупного комбината, давший название книге, а также рассказы и фельетоны.

В 1969 году Л. Лиходеев закончил сатирический роман “Средневозвышенская летопись”. Это остросатирическое произведение автор мог читать только близким друзьям, не надеясь на скорую публикацию. Первая часть “Летописи” была опубликована лишь в 1992 году. Вторая часть романа остается неизданной до сих пор.

В том же 1969 году Л. Лиходеев начал писать, без преувеличения, “книгу своей жизни”, над которой работал более двадцати лет. Это роман-трилогия “Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала», эпопея, охватывающая период с конца ХIХ в. по 70-е годы ХХ века. Автор не надеялся при жизни увидеть роман опубликованным, работал “в стол”. Но первый и второй тома трилогии были изданы в 1991 и 1992 годах издательством «Московский рабочий». Третий том вышел в свет посмертно, в 1998 году, в издательстве «Урания»

Историческая тема занимала писателя с 60-х годов. В 1987 году опубликована повесть “Сначала было слово” о революционере Петре Зайчневском (1842-1896), который написал знаменитую прокламацию “Молодая Россия”.

В 1990 году вышла книга “Поле брани, на котором не было раненых”, посвященная Н. Бухарину. Это трагическая биография российского интеллигента, активно создававшего социальную систему и уничтоженного ею.

В 1992 году увидел свет первый номер независимого частного журнала «Русское богатство» (редактор-издатель Анатолий Злобин), целиком посвященный творчеству Л. Лиходеева. В этом журнале была впервые опубликована первая часть романа «Средневозвышенская летопись».

В 1993 году в журнале “Дружба народов” вышла последняя большая работа Л. Лиходеева – повесть “Жили были дед да баба”, – пронзительно-лирические воспоминания о детстве, спокойная мудрость много жившего и много видевшего человека, описание фамильного “генеалогического древа”, выстоявшего среди бурь революции и гражданской войны.

В конце 80-ых – начале 90-ых годов, в эпоху перестройки Л. Лиходеев активно участвует в общественных дискуссиях, в прессе снова появляются его острые злободневные фельетоны. В газете «Московские новости» писатель ведет еженедельную колонку «Капля камень точит», выступает на радио «Свобода», принимает участие в различных телевизионных диспутах.

Наряду с писательским даром, Л. Лиходеев обладал незаурядным талантом художника. Некоторые из своих книг он проиллюстрировал собственными рисунками («Поездка в Тофаларию», «Фельетоны», «Мурло мещанина», “История одной поездки», «Звезда с неба», «Боги, которые лепят горшки», «Семь пятниц»).

Л. Лиходеев создал галерею дружеских шаржей на многих известных писателей и литераторов. Частично шаржи были опубликованы в журнале одного автора «Русское Богатство» в 1992 году.

Умер Л. Лиходеев 6 ноября 1994 года.

В 1995 году в издательстве «Евразия» вышел посмертный сборник “Гвоздь в сапоге”, где собраны фельетоны разных лет, посвященные этике и экономике. Большинство из них было опубликовано в газетах “Известия” и “Московские новости”, с которыми автор активно сотрудничал в последние годы жизни.

«Зачем хорошему человеку шагомер?»

Когда мы беседуем о демократии, гласности и других ингредиентах распрекрасной жизни, не следует забывать о таком весьма человеческом факторе, как самоутверждение мелкого человека, какую бы должность он не занимал, и каким бы кирпичом не размахивал. Годы и десятилетия воспитали в нем особенное послушание: он станет тем, кем прикажут. Прикажут демократом – станет демократом. А хоть – либералом, какая разница. Он даже толком не знает, что это такое, и знать не хочет. Он знает только то, что помимо казны не самоутвердишься, помимо казны не оторвешь свой кусок. А в каком качестве он будет махать своим кирпичом – в качестве ли демократа, либерала или пролетария всех стран, – ему все равно.

Он прекрасно знает, что делает. Опыт питает его уверенностью, что так и надо.

А процесс демократизации общества состоит, между прочим, и в том, что так – не надо. Надо создавать иной опыт бытия. И это, как говорят глубокие философы – забота общая.

Публикация Н.А.Филатовой

«Общая газета», №2, 11-17 января 2001 г.

Читать дальше

Из записных книжек разных лет

Сатира – это обостренная картина действительности.

* * *

Сатирики – все люди, только одни это знают, а другие – нет…

* * *

Сатира и пафос пасутся рядом…

* * *

Мои герои меня просто не замечают…

* * *

Самый адресный фельетон – тот, что без адреса…

Читать дальше

Поэт обложен странной данью,

Он всем находит оправданье

Не находя его себе…»

* * *

Я вас уговаривать не стану,

Но, всегда надеясь на успех,

Подданным великого Султана

Надо быть чуть-чуть глупей Султана,

Чтобы был Султан умнее всех.

Пусть Аллах, труждаясь неустанно,

Обделил Султана, и весьма…

Я вас уговаривать не стану –

Гениальность вашего Султана –

Это дело вашего ума.

* * *

Все как и прежде –

век за веком

по неизведанной стране

тропа идет за человеком,

чьё сердце мечется в огне.

И наблюдают безучастно –

как извивается тропа –

насторожённое начальство

и равнодушная толпа.

* * *

А в общем, все мы – Галилеи.

Превозмогая суету,

Мы с юности живём, лелея

Принципиальную мечту.

Но лишь ко времени примерясь,

Мы жжём за совесть и за страх

Свою блистательную ересь

На догматических кострах.

И думая, что нашу драму

Иные судят времена, -

Мы в них бубним, как в стенограмму,

Что все же «вертится она».

Хворая смелостью повальной,

Мы прибиваем под карниз

Взамен мечты принципиальной

Принципиальный афоризм.

С которым перейдем порог мы

И присно явимся на свет.

Но наша ересь станет догмой

По истеченью ряда лет.

И укротится лик сердитый,

Скроят из лат подобье риз.

И станет байкой эрудита

Принципиальный афоризм.

* * *

Линяют и истины, кровью умытые,

И принципы непримиримых атак.

История – дама весьма бл..витая:

И нашим, и вашим, и этак, и так.

И нет ни корысти в ней,

ни неподкупности,

Масштаб не в масштаб ей,

пустяк не в пустяк –

А как-то гуляет она в совокупности:

И нашим, и вашим, и этак и так.

Нам не воспитать ее и не унять ее

Ни за миллионы и ни за пятак.

А просто она любит это занятие:

И нашим,

и вашим,

и этак,

и так.

ДОН КИХОТ

Идя дорогою опасною

Из стареньких своих ворот,

Выходит с трезвым Санчо Пансою

Cиньop идальго Дон Кихот.

Скакать галопом ослик учится,

И Росинант усталый сник.

И сто столетий Санчо мучится

И не умеет о6ьяснuть,

Что тщетно под лучом меча идти,

Что бесполезен ваш приход,

Что вы земли не замечаете,

Синьор идальго Дон Кихот.

Она все та же – те ж колдобины,

Все та же пыль, все та же грязь,

Она никем не заколдована,

Она такая отродясь.

Но в том и штука, чтоб из ужаса,

Занудства, грязи и дерьма

Набраться доблести и мужества

И их растратить – задарма…

* * *

Стихи бывают, как пути

В иную стать.

Их написать – как превзойти

Судьбы печать.

Как перебраться в вертоград,

Чтоб умереть.

И как продраться через ад,

Чтоб уцелеть.

Как одурачить сатану,

Окончив спор.

И как поддаться пацану

На детский вздор.

Как залететь в зазвездный сад,

Где бродит Бог.

Ах, как бы я их стал писать,

Когда бы мог!..

* * *

Я вышел рано с мастерком,

Ремнем я обвязал чело.

Я строил дом.

А в доме том –

И дни мои и ремесло.

Вам мимо дома не пройти -

Все ваши тропки и пути

Ведут к нему,

Идут к нему.

А почему?

А потому,

Что положил я быть ему -

Всему – из ваших кирпичей,

Из ваших мыслей и речей,

Прозрений, слепоты, борьбы,

Печалей, радостей, судьбы.

Прекрасный дом, надежный дом.

Кто ж станет жить в жилище том?

В нем поселятся вновь и вновь

Надежда, вера и любовь,

В нем матерь мудрость будет жить -

Любить, учить, журить, тужить,

Кормить и шлепать и ласкать,

С дороги ждать и в путь толкать …

Пускай полдневные лучи

Осветят ваши кирпичи.

Я этот дом, как смог, сложил.

Я не ленился.

Я служил.

* * *

Прикидываться не нужно,

Не нужно блудить глазами:

Вперед нас влечет надежда,

Назад мы плетемся сами.

Оставьте ваши стенанья,

Оставьте бессмысленный ропот:

Вперед нас влечет незнанье,

Назад нас волочит опыт…

ГАМЛЕТ

Чего вы ждете, принц, чего вы ждете?

Не надо больше, не ломайте рук.

Все эти люди, принц, в конечном счете,

Устали от душевных ваших мук.

Они умудрены, они не дети.

Пред ними нечего махать крылом.

Они ведь знают, принц, что добродетель

Погибнет все равно в борьбе со злом.

Им зло не нравится, они, конечно, против.

Но все-таки они и не за вас.

Они пришли смотреть, как вы умрете.

Умрете снова, в миллионный раз.

Нет, принц, вам не дано их огорошить.

Удел ваш – сомневаться и не сметь.

Они помчатся вниз, к своим калошам,

Хлопками одобряя вашу смерть.

Слова становятся с годами лживы.

Сомнение – дурное ремесло.

Ошеломите их, останьтесь живы,

К чертям спектакли, пусть погибнет зло…

1960

* * *

На книжной полке песни недопеты.

Отяготив собою стеллажи,

Лежат тридцатилетние поэты,

Недолюбив свoe и недожив.

И всякий раз, с какой-то странной новью,

Мы ощущаем, что в житье своем

Мы любим этой – начатой – любовью

И жизнью недожитою живем.

И мы не знаем, как мы дальше были б,

Что с нашим сердцем стало бы, когда

Они свое земное долюбили б,

Доели бы, доспали бы, допили б

И дотянули бы свои года.

Жалельщики толкутся возле полки,

В остывшие уста вставляют стих,

Желая, чтоб поэты жили долго

По образу и по подобью их.

Мне тошно от притворного отчаянья,

От бестолковых и бестактных строк.

Поэты появляются случайно.

Зато они уходят точно в срок.

* * *

Февраль. Достать чернил и плакать,

А за окном уже рассвет

и преждевременная слякоть,

февраль сводящая на нет.

И в полной выкладке по хляби

к метро шагают впопыхах

ополоумевшие бабы

в штаб-офицерских сапогах.

А вслед – толпой – не разобраться -

бредут в постылые полки

унылые, как новобранцы,

бессмысленные мужики.

* * *

Ах, ребята, как мне надоели

Поиски далеких берегов.

Но у нас семь пятниц на неделе,

Будто нет ни сред, ни четвергов …

* * *

Живя не шатко и не валко,

Мы тем и были хороши,

Что созидали из-под палки,

А разрушали – от души…

* * *

Добро без зла несообразно,

Как ночь без дня,

как свет без тьмы,

Как вожделенье без соблазна

И как Россия без тюрьмы…

* * *

А мы – что собираем, то раскидываем,

Ликуя в поражениях побед.

И плачем мы от чувств,

которых не испытываем

И страждем от страстей,

которых нет …

* * *

Идут на службу, как на плаху,

С утра, с утра

Осатанелые от страху

Редактора.

Не как хозяин кабинета –

Идет как тать,

Как конокрад в табун трехлеток,

Как воровать.

На спинке кресла вися и мучась,

Как на суку,

Он парой ножек и парой ручек

Скребет строку,

Обнюхивает, как собака,

Могильный крест

И дробно ищет, как макака,

Подтекст, подтекст.

Они дрожат, визжат и стынут,

Попав в полон.

Они поскуливают в спину

Уснувших жен,

А утром снова, снова, снова –

Как на износ.

А я им каждым утром – слово

Под самый нос.

А буквы ходят палачами

В ограде строк

И снова – Слово бе в начале

И Слово – Бог…

Но что искать подтекст напрасный

В кошмаре снов,

Когда и так и так все ясно

Без всяких слов:

У них – парткомы,

У них – столовки,

У них – штыки,

А у меня – концом веревки

Конец строки.

Мне не зажиться,

Мне – загибаться,

Мне – помирать.

Но все-таки, они – боятся,

Едрена мать!..

1965

СИКСТИНСКАЯ МАДОННА

Я чуть-чуть запоздал. Но мельком,

Бросив взгляд, я понял: сейчас

Здесь свершилась какая-то сделка,

Здесь чего-то хотели от вас.

Что случилось? Ваш лик печален,

И мальчишка как будто сник.

Вам здесь что-то наобещали?

Что сулит вам этот старик?

Я не знаю, что вам обещано,

Только знаю – все это ложь!

Не давайте им сына, женщина!

Не давайте! Его не вернешь!

Да, они почитать его будут

И расславят на целый свет…

Но они воспитают Иуду

И потом поделят с Иудой

Эти самые тридцать монет!

И чтоб лишнего не передать ему,

Всенародно расправятся с ним-

Надо ж только предать предателя,

Чтобы честно глядеть самим!

А потом, не ведая, сыты ли,

Разведут святошеский вой,

Нарекут вам сына спасителем

И примажутся к славе его.

И в неистовстве оголтелом

Будет эта алчная рать

Торговать его кровью и телом,

И словами его торговать!

Я чуть-чуть запоздал, но мельком,

Бросив взгляд, я понял: сейчас

Здесь свершилась какая-то сделка,

Здесь сейчас обманули вас.

Я не знаю, что вам обещано.

Только что гадать наперед?

Сын и сам уйдёт от вас, женщина,

Встанет на ноги и уйдёт…

Я ведь вижу – ваш взор насторожен

И надежда светится в нем:

-Пусть уходит, авось поможет

Тьму рассеять своим огнём.

Может, сможет – дело простое…

- Извините, я вас не учу.

Стоит жизни попытка?

- Стоит!

Я не каркаю, я молчу…

Давно известно: творческое долголетие писателя не зависит от его возраста: одни умирают еще при жизни, другие – равновелики своему мирскому существованию (пока автор жив, активен, напорист – его как-то печатают, ушел он из жизни – отбой, можно рассыпать набор!..)

Читать дальше.

УРАВНИТЕЛЬНАЯ ВЛАГА

Не мешайте мне деградировать!

Что?

Не мешайте мне скотинеть…

Я уже был человеком – хватит! Я уже превзошел и произошел и хочу обратно…

Проблемы решаете? Задачи вам надо? Цели? В Галактику вам летать надо, в автобус без очереди садиться, да?

Проблемы…

Книг написали, трактатов – все леса на бумагу извели. Земля у вас то крутится, то не крутится, черт не поймет Вирусы ищете, социологией занимаетесь. Свобода, равенство, братство!..

Что?

Ерунда…

Вот – уравнительная влага. Тут в ней все – и свобода, и равенство, и братство!

Поясняю:

Свобода! Это значит – хрюкаю, где хочу, как в первозданности! У меня пределов нет! У вас – есть, а у меня – нету! Ты кто такой? Тебе на все разрешение надо, да? Мне не надо! Я эту долгожданную свободу из горлышка уяснил!

Равенство…

А? Проблема!

Скажем, ты – академик, я – герой, он – мореплаватель, а этот и вовсе – плотник. Спрашивается, обидно ему, плотнику, что он не академик? Обидно! А академику, что он – не герой? А? А мореплавателю, что он не плотник? Обидно, я вас спрашиваю? Какое же это равенство, когда каждому обидно от другого?

А тут – истинное равенство прямо из горлышка в душу проистекает! И душа уравнивается, противоречия в ней сглаживаются, проблемы тают… Все равны! Все! Кто бы ты ни был: во! Или – ВО! – все равно блевать будешь винегретом.

Что?

Проблемы…

Значит, свободу мы уяснили, равенство уяснили. Осталось братство?

Братцы! Скинемся на троих! Бог троицу любит! Триумвират! На троих! Скинемся! Красс, Помпей и Юлий Цезарь! Прошу со своим стаканОм! А? Сим, Хам и Яфет! Родные братья скинулись в подворотне! А? И с тех пор там, за мусорным ящиком – истинное братство происходит!

Не мешайте мне!

Ваши проблемы – тьфу!

Вот – уравнительная влага!

Это же что получается?

Это выходит – никаких социальных революций не надо! Никаких демографических взрывов! Ладонью ее под зад – и весь взрыв! Удар, еще удар, пробка вылетела и – все свободны, все – равны, все – братья! Никаких тебе разделений! Никаких подразделений! Никаких способностей, никаких потребностей!

Академик, герой, мореплаватель, плотник! Оставь сомненья за той гранью бутылки! Войди в царство блаженства, иже за мусоросборником! И несть там ни трудов, ни проблем, ни горестей, ни радостей, но единая под-во-рот-ня!

Не мешайте мне деградировать!

Не мешайте мне скотинеть!

З А К О Н

Появилось такое мнение, что закон надо выполнять.

Путем демократии.

А как – не сказано.

Конечно – сумятица в голове.

Закон – это такая вещь, о которой говорят громко, а молчат тихо. Начнешь кричать – нескромно: все молчат, а ты орешь, как резаный. Начнешь молчать – неправильно поймут: все кричат, а ты молчишь, вроде в рот чего набрал.

Что же с ним делать, с законом?

А черт его знает, что с ним делать.

Что там в нем написано?

Не укради, не пусти пыли в глаза, не сотвори себе кормушки, не объегорь ближнего своего, аки самого себя. И другие пункты.

А как это все применить - не сказано нигде.

Как это – не пускать пыли в глаза? Что ж тогда пускать?

Как это не сотворить себе кормушки? Что ж тогда сотворять?

А насчет объегоривания - так это же вообще нонсенс. Ты меня не объегориваешь, я тебя не объегориваю, мы вас не объегориваем, а вы - нас. Что же мы тогда делаем?

Один простодушный дядя как-то сказал:

- Закон отменять не будем, но и применять не будем. Пускай лежит в папке.

Золотые слова.

И – действительно – когда закон лежит в папке – на душе как-то демократичнее. Например, спросит не с того ни с сего:

- Закон у вас есть?

- А как же? Вот он полюбуйтесь! Прекрасный закон, почти что новый. На отличной бумаге.

- Что ж не применяете?

- Да так как-то, знаете… Где-то не обычно…Станешь его каждый день таскать он и - того – пообтрепается… Лучше пускай он – в папке. Ему же спокойнее. А мы с него глаз не спускаем. Сидим на страже закона. Сторожим, значит. Чтоб де не стибрили.

- Но как же так? Он же для всех писан!

- Именно, что для всех! Вот пускай все и знают: закон есть, лежит в красивом складне, нечего волноваться, чужих законов нам не надо, но и своего никому не отдадим.

Так что – в рассуждении демократии закон имеется. В папке лежит. Мы же не ретрограды какие-нибудь или - что еще хуже – мракобесы.

Закон надо беречь. Тем более он – достояние всенародное. Если каждый будет пользоваться законом , что же от него останется?

«Главное, к чему я пришел, работая над «Семейным календарем» и над повестью «Поле брани…», это то, что общечеловеческие ценности, общечеловеческие нравственные понятия нельзя откладывать на потом. Потому что самое лучшее время для их проявления – это каждая данная минута. Другого времени нет и никогда не будет».

«НЕДЕЛЯ» № 48 (1496), 1988

Человек снял с неба звезду.

Звезда была горяча, как печеная картошка. Человек перебрасывал ее с ладони на ладонь и, обжигаясь, радовался: - Я сотворю из нее великое дело!

И вдруг он услышал за спиною:

Читать дальше!

Во двор въезжает катафалк. Должно быть, это за мной.

Он въезжает не торопясь, как не торопятся к последнему делу, которого все равно не избежать. Три дорожки начинаются у въезда в наш двор. Катафалк выбирает правильную. Он точно выбирает, куда ехать, потому что никто на свете не знает дорогу лучше, чем катафалк, последняя колесница.

Читать дальше!

В сибирской газете «Восточное обозрение» за 2 апреля 1897 года я прочел короткое воспоминание об одном из сотрудников этой газеты:

«3аичневскiй Петръ Григорьевичъ, 1842-1896. Орловскiй уроженецъ и помещикъ. Воспитывался въ Московскомъ университете, но курса не окончилъ. Въ 1863 году прiехалъ в Сибирь, куда онъ прiезжалъ еще въ 1890 году и прожилъ въ Иркутске до 1895 года. Принималъ участiе въ провинцiальныхъ газетахъ … умеръ в Смоленске в крайней нужде».

Читать дальше!

…Идея, оправдывавшая жестокость к врагам, была верой, надеждой и любовью людей, ниспровергших старый мир. Она была мудростью революции.

Но жестокость отворяет кровь. Поначалу – малую, потом – большую, потом – великую. А великую кровь не унять, покуда не вытечет. Этого Бухарин не знал или не хотел знать. Но когда узнал – или захотел узнать, почувствовал то, что чувствует всякий человек, приговоренный к плахе:

Читать дальше!

Том 1

Умерла старуха Иванова Юлия Семеновна.

Умерла она как раз под день своего рождения, когда принесли ей телеграмму из города Марселя.

Почтальонша позвонила, еще раз позвонила, постуча­ла, удивилась, что старухи нет, и собралась было кинуть телеграмму в дверную прорезь. Но передумала и решила спуститься в подвал, в домоуправление: пусть хоть управдомша вручит, все-таки – поздравительная.

Читать дальше!

Том 2

Юлия Семеновна старалась не вспоминать Карла Краузе, но словечки его вспыхивали в ней то и дело, как спички в ночи, ничего, собственно, не освещая, но давая знать, что коробок еще не пуст. Карл Краузе ушел навеки, он был, конечно, мертв, и она приучила себя к этому, но спички то и дело вспыхивали, то бодря ее в темноте, то, наоборот, пугая до смерти неожиданным напоминанием.

Она называла Кобу Кобой, разумеется, про себя, в глубокой глубине души, и иначе не могла его называть, несмотря на его вселенское имя, которое знали даже дети, едва научившиеся лепетать.

Читать дальше!

Купить книгу

Том 3

Юлия Семеновна приняла сверток и взялась было за кефирную бутылку, как вдруг поняла, что гудение очереди относится к ней. Она обернулась и увидела рядом, глаза в глаза, злое, толстое, лоснящееся небритое лицо. Лучше бы она не смотрела. Гражданин этот оживился под ее доброжелательным взглядом и повторил:

- Что, мамаша? Влезла все же без очереди?

- Вам показалось, товарищ, я стояла в очереди …

- Сто-я-а-ала! – передразнил гражданин.

- Стыдитесь, товарищ, – сказала Юлия Семеновна,

беря бутылку.

Читать дальше!

Купить книгу

«До «Семейного календаря» я написал для себя роман, который по тому времени считался сатирическим (вообще у меня странные отношения с этим термином), под названием «Средневозвышенская летопись». Это то, без чего русская сатира не живет: очередной город Глупов (он же – село Горюхино, город Градов, губернский город Н., по которому ходит Чичиков)…

Читать дальше!

Я ходил к деду с бабой и лазил там куда не след.

А однажды, переворачивая картонные страницы синего бархатного бабкиного альбома, я увидел фотографию моего деда, который был сфотографирован не с бабушкой, а какими-то другими людьми с бородками и среди тех людей было несколько белогвардейцев в погонах. Мне показалось, что фотография эта должна лежать на чердаке, в сундучке под замком.

Через несколько дней я услышал, как мама отчитывала бабушку:

- Неужели это нельзя спрятать?

- Но он же всюду лазит!.. Я не могу это спалить – это не дрова и не уголь …

- Но там же – Родзянко!

Читать дальше!

.

СТАТЬИ  ЛЕОНИДА ЛИХОДЕЕВА И ИНТЕРВЬЮ С НИМ

“Он был жанром, который пытались убить”

Я относился к Зощенке, как все полуинтеллигентные советские отроки: хорошо разоблачает отдельные недостатки, доставшиеся нам от свергнутого капитализма. Ну, скажем, как аристократка пирожные ела (цоп с кремом и – жрет) или как монтер свет выключил в театре (ежели он тенор – нехай одной рукой поет, другой свет зажигает). Смешно, конечно.

Читать дальше.

“Я не доживу до нормального общества”

- Говорят, жанр романа во всем мире умирает. А у нас особенно: читатель увлечен публицистикой, до толстых книг недосуг.

Читать дальше.

“Куда сатирику податься?…”

Я: Вы заметили? Чего сейчас в большом достатке, так это вся­кого рода гороскопов, гаданий, предсказаний…

Читать дальше.

“Наш паровоз, вперед лети…

или

постой, паровоз, не стучите колеса…”

Прибежал человек с чемоданом на перрон: – Поезд давно ушел? – Пять минут назад. – Слава богу. Я думал, опоздал на час…

Читать дальше.

“Разговор со свидетелем”

Что ни скажешь о Сталине – все правда

Читать дальше.

“От Аввакума до…Ленина, или еще раз о современном язычестве“

Как-то мне нанес визит молодой литератор. Увидав на столе Платона, сказал снисходительно: «А мы язычес­ких текстов не читаем». Я тоже посмотрел на Платона, но теперь уже с некоторой опаской.

Читать дальше.

Мои встречи с Корнеем Чуковским

Рыжий и усатый Тараканище причинил множе­ство бед зубастым и клыкастым зверям. Он их держал в страхе. Он им не давал пикнуть. Он был одновременно и Змеем Горынычем и Минотавром.

Читать дальше.

“Это же так просто…”

Лет десять назад Райкин отправился без своего театра с концертами в Тбилиси и Ереван, и взял с собою меня.

Читать дальше.

Разговор писателей

Л.Разгон: Эта твоя рукопись называется «Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала». Она писалась на моих глазах.

Читать дальше.

“И тогда император заплакал…”

“Наступает предел накопленному … ”

Я не боюсь смерти. Я боюсь предше­ствующей ей беспомощности.

Читать дальше.

.

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК ЛЕОНИДА ЛИХОДЕЕВА

“Записки человека со скверным почерком”

Достигнув сорока лет, счел я за благо записать воедино мысли посещавшие меня в разное время. Скверный почерк мой, приносивший одни лишь огорчения моим учителям, был основной помехой к сему предприятию.

Читать дальше.

Наш добрый друг

«Крокодил», №2, февраль 1995 года

Высокий, насмешливый, голубоглазый блондин. В профиль похож на Вольтера, изваянного Гудоном. И не только в профиль, и не только в мраморе. Блистательный сатирик. Дуайен нашего фельетонного цеха.

Читать дальше.

В глухую пору листопада…

«Московский Комсомолец», 4 ноября 1995 года

Сейчас, в столь суетное время, многие могли забыть это имя. Но он из тех, кто жил, невзирая на времена, на правителей, на строй, на условия и “неусловия”. Он оставил нам не только память о себе, но и свои книги. Главная из которых – последняя: “Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала”. Своего рода летопись четырех поколений одной семьи, охватывающая время от конца прошлого века до семидесятых годов нашего. Это – история нашей страны. История людей, пpoглоченных или отторгнутых Временем.

Трудно писать о смерти. Еще труднее о тех, кого она забрала. О наших друзьях, родных, близких. О тех, с кем мы выросли. 6 ноября исполнится год с того дня, как от нас ушел Леонид Лиходеев.

Читать дальше.

Переступивший порог страха

Из публикаций в печати

Любить Леонида Лиходеева было непросто. Во-первых, потому что он был очень yмeн. Чего и не скрывал. А нам-то ведь нужно, чтобы умный человек всячески подчеркивал наше умственное над ним превосходство и хотя бы риторически вскрикивал в собственный адрес: «Какой же я дурак!». Леонид Израилевич всего этого не делал. А даже наоборот. Что многих обижало.

Читать дальше.

«Я помню грозное веселье ваших грустных глаз»

Из публикаций в печати

Уверен: сейчас, в первые ноябрьские дни, все любившие этого человека отчетливо слышат живой его голос.

Его летучие фразочки запоминались. Даже если и не были афористически заточены, они мягко и прочно впивались в память. В этом была одна из тайн его дара и обаяния его личности.

Читать дальше.

Когда мы были молодые

«Литературная газета», 10 апреля 1996 года, №15

Когда я познакомился с Леней Лиходеевым – а было это черт-те когда, даже выговорить страшно, в начале 50-х, то есть больше сорока лет тому назад,

Читать дальше.

«Страна обречена на человеческую жизнь»

«Московские новости», №15,14-21 апреля 1996 года.

… Он приходил ежевечерне, с обычной неторопливостью усаживался в кресло, закуривал и читал написанное за день. Лиходеев трудился в то время над книгой «Гвоздь в сапоге». Его не тяготила обстановка Дома творчества, не отвлекали голоса из коридора. Спокойная сосредоточенность, даже медлительность не вязались с представлением о газетчике-фельетонисте, быстро откликающемся на злобу дня.

Читать дальше.

Фельетонист Лиходеев

«Известия», 13 апреля 1996 года

14 апреля 1996 года исполняется 75 лет Леониду Израилевичу Лиходееву, блистательному фельетонисту и остроумцу. Рука моя упрямо отказалась написать «исполнилось бы 75». И дело не столько в бессмертии души, сколько в уровне рукописей, которые мало того, что не горят, но и не умирают.

Читать дальше.

«…Мы мудрость жизни постигаем…»

«Вечерний клуб», 30 марта 1996 года

…Эти шутливые строки, сочиненные Лиходеевым для пьесы «Зона любви», вряд ли кому-то знакомы. Включенная в репертуар 1967 года театром Аркадия Райкина, пьеса напугала Минкультуры СССР и была выдавлена из плана. Автор стихов, разумеется, сознавал, что с цензурными щупальцами КПСС и КГБ, выступающими под псевдонимом «Главлит», шутки неуместны.

Читать дальше.

Человек который улыбался

«Открытая политика», ноябрь, №7(9), 1995 года

Отвечая на мой вопрос, когда он научился водить машину, Лиходеев припомнил: в сорок первом, брошенная на дороге полуторка…

«Общая газета», №15, 12-18 апреля 2001 года

Сколько надо пережить и передумать, чтобы от залихватских стихотворных репортажей («Покорение пустыни», «Своими глазами» и т.д.) прийти к монументальному роману о судьбе страны, отразившейся в судьбе четырех поколений одной семьи!

«Еврейское слово», 4-10 сентября 2002, №35

Когда в редакцию армейской газеты доставили сложенное треугольником красноармейское письмецо, сотрудник, чья должность без ложной скромности официально именовалась «писатель», прочитал бесхитростные солдатские стихи.

Читать дальше.

Дебют после Миттельшпиля

«Книжное обозрение», №30, 27 июля 1990 года.

Однажды позвонил мне некто и спросил, а что я знаю о взаимоотношениях Чаянова с Бухариным?

Я поинтересовался: – С кем имею честь?

- Возможно, мое имя ничего не скажет вам, – ответил мой любознательный респондент, но все же скажу: я – Леонид Лиходеев, фельетонист.

Читать дальше.

Мой братик Леня

Публикуется по рукописи

Мы познакомились в холодный дождливый день октября сорок второго года в предгорьях Кавказа, где наша 383, «Шахтерская», как ее тогда называли, стрелковая дивизия с трудом сдерживала натиск наступавших немецких войск.

Читать дальше.

Какими вы не будете

«Крокодил», №2, февраль 1995 год

…С закончившейся войны вернулся молодой солдат Лео­нид Лиходеев. На гражданке стал он поэтом с совершенно собственным, честным и чистым голосом. Ему бы подпустить в этот голос марксистско-ленинского мироощущения­ и жил бы он припеваючи, сыт, пьян и нос в табаке. Однако, наблюдая на своем берегу большие несовершенства обще­ства и весь состоя из высоких представлений о чести, не мог этого поэт, отчего и жил более чем впроголодь с перекрывае­мым ему издательским кислородом.

Читать дальше.

«Мое преимущество перед иными художниками, включая Леонардо да Винчи, в том, что я не умею рисовать. Но иногда получается – похоже. Друзья заметили это свойство, и началась игра: – Изобрази этого… А теперь этого… Так появилась данная галерея.

В нашем небольшом кругу существовало правило: нельзя было рассказывать пошлостей, восторги и преувеличения запрещались. Говорили (если говорили) «хорошо» или «складно». И все. Просто нельзя было писать плохо. Но, зато, если уж получалось, уколам и подъелдыкиваниям  не было предела.

Мы язвили друг друга прямо, открыто, весело и даже замысловато. Это нас, должно быть, сплачивало. У нас не было ни левых, ни правых, ни верхних, ни нижних».

[Посмотреть слайд шоу]

123456►

lixodeev1921@gmail.com

Материалы для сайта предоставлены правообладателями.

Перепечатка материалов сервера возможна лишь при обязательном условии ссылки на ресурс http://www.lixodeev.ru/, с указанием автора материала и уведомлением администрации ресурса о дате и месте размещения.